Неточные совпадения
Указания знаменитого Горсбурга, исследовавшего
глубины и свойства этих
морей, и лот были нашими ежеминутными руководителями.
Залив Рында находится под 44° 41' с. ш. и 136° 31' в. д. от Гринвича и состоит из двух заливов: северного, именуемого Джигитом, и южного — Пластун. Оба они открыты со стороны
моря и потому во время непогоды не всегда дают судам защиту. Наибольшая
глубина их равна 25–28 м. Горный хребет, разделяющий оба упомянутых залива, состоит из кварцевого порфира и порфирита с включением вулканического стекла. Чем ближе к
морю, тем горы становятся ниже и на самом берегу представляются холмами высотой от 400 до 580 м.
В среднем течении Кумуху имеет метров 20 ширины и около 1 метра
глубины по фарватеру. Средняя скорость течения равна 8 км/ч в малую воду. По словам туземцев, недалеко от
моря есть выходы углей на дневную поверхность.
На реке Гага, как раз против притока Ада, в 5 км от
моря, есть теплый ключ. Окружающая его порода — диабаз. Здесь, собственно говоря, два ключа: горячий и холодный. Оба они имеют выходы на дне небольшого водоема, длина которого равна 2 м, ширина 5 м и
глубина 0,6 м. Со дна с шипением выделяется сероводород. Температура воды +28,1°; на поверхности земли, около резервуара, была +12°. Температура воздуха +7,5°С.
Переходя из одного толка спасова согласия в другой, переходя потом из одной секты беспоповщины в иную, шесть раз Герасим перекрещивался и переменял имя, а поступая в Бондаревскую секту самокрещенцев, сам себя окрестил в дождевой воде, собранной в купель, устроенную им самим из молодых древесных побегов и обмазанную глиной, вынутой из земли на трех саженях
глубины, да не осквернится та купель дыханием везде присущего антихриста, владеющего всем видимым миром, всеми
морями, всеми реками и земными источниками…
О необъятной
глубине и безграничности неба можно судить только на
море да в степи ночью, когда светит луна.
Затем мне смутно вспоминаются толпы народа, страшный гул человеческих голосов и что-то невидимое, промчавшееся где-то в
глубинах этого человеческого
моря, после чего народ, точно вдруг обеспамятевший, ринулся к центру города.
Честной купец призадумался и сказал потом: «Хорошо, дочь моя милая, хорошая и пригожая: привезу я тебе таковой венец; знаю я за
морем такова человека, который достанет мне таковой венец; а и есть он у одной королевишны заморския, а и спрятан он в кладовой каменной, а и стоит та кладовая в каменной горе,
глубиной на три сажени, за тремя дверьми железными, за тремя замками немецкими.
Хотя я много читал и еще больше слыхал, что люди то и дело умирают, знал, что все умрут, знал, что в сражениях солдаты погибают тысячами, очень живо помнил смерть дедушки, случившуюся возле меня, в другой комнате того же дома; но смерть мельника Болтуненка, который перед моими глазами шел, пел, говорил и вдруг пропал навсегда, — произвела на меня особенное, гораздо сильнейшее впечатление, и утонуть в канавке показалось мне гораздо страшнее, чем погибнуть при каком-нибудь кораблекрушении на беспредельных
морях, на бездонной
глубине (о кораблекрушениях я много читал).
Один толчок — и все душевное спокойствие всколеблется до
глубины, как
море под ударом внезапно налетевшего шквала.
Народится ли вновь на святой Руси
Та живая душа, тот великий дух,
Чтоб от
моря до
моря, по всем степям,
Вдоль широкой реки, в
глубине лесной
По проселкам, по селам, по всем городам
Пронеслась эта песня, как божий гром,
И чтоб вся-то Русь православная,
Откликаючись, встрепенулася!
Ни на небе, ни на
море, ни в
глубине гор, нет во всем мире места, в котором человек мог бы освободиться от того зла, которое в его сердце.
Змеиный вид, жестокий; простор — краю нет; травы, буйство; ковыль белый, пушистый, как серебряное
море, волнуется, и по ветерку запах несет: овцой пахнет, а солнце обливает, жжет, и степи, словно жизни тягостной, нигде конца не предвидится, и тут
глубине тоски дна нет…
Страшный ночной ливень 29 июня 1882 года, давший
море воды, вырвал эту трубу, вымыл землю и образовал огромную подземную пещеру в насыпи, в
глубину которой и рухнул поезд…
Матвей Дышло говорил всегда мало, но часто думал про себя такое, что никак не мог бы рассказать словами. И никогда еще в его голове не было столько мыслей, смутных и неясных, как эти облака и эти волны, — и таких же глубоких и непонятных, как это
море. Мысли эти рождались и падали в его голове, и он не мог бы, да и не старался их вспомнить, но чувствовал ясно, что от этих мыслей что-то колышется и волнуется в самой
глубине его души, и он не мог бы сказать, что это такое…
От века веков
море идет своим ходом, от века встают и падают волны, от века поет
море свою собственную песню, непонятную человеческому уху, и от века в
глубине идет своя собственная жизнь, которой мы не знаем.
А Матвею почему-то вспомнилось
море и его
глубина, загадочная, таинственная, непонятная…
В одну из таких минут, когда неведомые до тех пор мысли и чувства всплывали из
глубины его темной души, как искорки из
глубины темного
моря, он разыскал на палубе Дыму и спросил...
И песня
моря дрогнула и изменилась, и волны разрезаны и сбиты, и кто-то в
глубине со страхом прислушивается к этому ходу непонятного чудовища из другого, непонятного мира.
К вечеру океан подергивался темнотой, небо угасало, а верхушки волны загорались каким-то особенным светом… Матвей Дышло заметил прежде всего, что волна, отбегавшая от острого корабельного носа, что-то слишком бела в темноте, павшей давно на небо и на
море. Он нагнулся книзу, поглядел в
глубину и замер…
«Сеть веры» есть учение Христово, которое должно извлекать человека из темной
глубины житейского
моря и его неправд. Истинная вера состоит в том, чтобы верить божьим словам; но теперь пришло такое время, что люди истинную веру принимают за ересь, и поэтому разум должен указать, в чем состоит истинная вера, если кто этого не знает. Тьма закрыла ее от людей, и они не узнают истинного закона Христа.
Выбрасывают на веревке в
море первый камень, устанавливают
глубину, привязывают буек и от него идут на веслах вперед на всю длину перемета, который атаман с необычайной быстротой выматывает из корзины.
То чувство могло сравниться с зеркальной поверхностью
моря, без малейшей зыби, когда лазурное небо, освещенное ярким солнцем, кажется как бы опрокинутым в бездонной
глубине, в которой, между тем, светло и ясно и заметны малейшие переливы световых лучей.
Так и заснул навсегда для земли человек, плененный
морем; он и женщин любил, точно сквозь сон, недолго и молча, умея говорить с ними лишь о том, что знал, — о рыбе и кораллах, об игре волн, капризах ветра и больших кораблях, которые уходят в неведомые
моря; был он кроток на земле, ходил по ней осторожно, недоверчиво и молчал с людьми, как рыба, поглядывая во все глаза зорким взглядом человека, привыкшего смотреть в изменчивые
глубины и не верить им, а в
море он становился тихо весел, внимателен к товарищам и ловок, точно дельфин.
В трепете Сириуса такое напряжение, точно гордая звезда хочет затмить блеск всех светил.
Море осеяно золотой пылью, и это почти незаметное отражение небес немного оживляет черную, немую пустыню, сообщая ей переливчатый, призрачный блеск. Как будто из
глубин морских смотрят в небо тысячи фосфорически сияющих глаз…
О прибрежные камни равномерно и глухо бьет волна;
море — всё в живых белых пятнах, словно бесчисленные стаи птиц опустились на его синюю равнину, все они плывут в одном направлении, исчезают, ныряя в
глубину, снова являются и звенят чуть слышно.
Под ногою какого-то зверя маленький камень сорвался с горы, побежал, шелестя сухою травой, к
морю и звонко разбил воду. Этот краткий шум хорошо принят молчаливой ночью и любовно выделен ею из своих
глубин, точно она хотела надолго запомнить его.
Только что погасли звезды, но еще блестит белая Венера, одиноко утопая в холодной высоте мутного неба, над прозрачною грядою перистых облаков; облака чуть окрашены в розоватые краски и тихо сгорают в огне первого луча, а на спокойном лоне
моря их отражения, точно перламутр, всплывший из синей
глубины вод.
Восточно-сибирского стрелка, с разбитою вдребезги ногою, понесли в операционную для ампутации. Желто-восковое лицо все было в черных пятнышках от ожогов, на опаленной бороде кончики волос закрутились. Когда его хлороформировали, стрелок, забываясь, плакал и ругался. И, как из темной, недоступной
глубины, поднимались слова, выдававшие тайные думы солдатского
моря...
— Мне на пароходе один проезжий ученый рассказывал, что Черное
море бедно фауной и что на
глубине его, благодаря изобилию сероводорода, невозможна органическая жизнь.
Три совершенно разные картины открывались перед взором из этих окон, прорезанных в толстых стенах и образующих как бы еще три маленьких комнатки, каждая
глубиною в два аршина. С одной стороны темный лес тянулся, теряясь на краю горизонта, целое
море зелени, колеблемое порывами ветра; с другой — поля, луга и длинная серебристая полоса реки; наконец, посредине, на довольно значительном расстоянии, мелькали церковь и избы села Покровского.
Смотря с берега на зеркальную поверхность
моря, можно дивиться робости пловцов; спокойствие волн заставляет забывать их
глубину и жадность, — они кажутся хрусталем или льдом.
В философии, как в
море, нет ни льда, ни хрусталя: все движется, течет, живет, под каждой точкой одинакая
глубина; в ней, как в горниле, расплавляется все твердое, окаменелое, попавшееся в ее безначальный и бесконечный круговорот, и, как в
море, поверхность гладка, спокойна, светла, беспредельна и отражает небо.
Достоевский проповедовал, что русский народ — народ богоносец. Лучшие русские люди верили, что в скрытой
глубине русской народной жизни таятся возможности высших религиозных откровений. Но вот грянула революция и привела в бурное движение необъятное
море народной жизни. Народ, безмолвствовавший тысячу лет, захотел, наконец, выговориться.
И в ту самую ночь, когда пароход шлепал колесами по спокойному
морю, дробясь в мрачной зыбучей
глубине своими огнями, когда часовые, опершись на ружья, дремали в проходах трюма и фонари, слегка вздрагивая от ударов никогда не засыпавшей машины, разливали свой тусклый, задумчивый свет в железном коридоре и за решетками… когда на нарах рядами лежали серые неподвижные фигуры спавших арестантов, — там, за этими решетками, совершалась безмолвная драма.
И теперь только впервые я поняла всю тяжесть, всю ужасную ответственность доли артистки: смеяться сквозь рыдания, шутить с разрывающимся сердцем, плясать, прыгать и напевать веселые песенки, когда душа погрузилась в самую
глубину необъятного
моря страданий!
Мне особенно было интересно проследить, что произошло с его тайничком за последние десять лет, в которые русское общество пережило, передумало и перечувствовало так много, а он, Мухоедов, с головой окунулся в
глубину житейского
моря.
— Идиллия, братику, сущая идиллия! — отозвался Мухоедов, не без торжества появляясь на крыльце с кипевшим самоваром; он поставил его на стол, а затем откуда-то из
глубины кухни натащил чайной посуды, хлеба и даже ухитрился слазить в какую-то яму за молоком. — Соловья баснями не кормят, а голод-то не тетка… Пока они там разгуливают, мы успеем
заморить червячка.
Злилась она, что всю ее, вместо протестующей добродетели, наполняли бессилие, лень и пустота, как у пьяного, которому
море по колено; лишь в
глубине души какой-то отдаленный кусочек злорадно поддразнивал: «Отчего же не уходишь?
Сии избранные мужи должны были от берегов Невы до гор Рефейских, до
морей Азовского, Каспийского и далее, видеть и описать Россию в трех царствах Природы, проникнуть во внутренность пустынь, во
глубину пещер и лесов дремучих, где око наблюдателя еще никогда не примечало за творческою Натурою, где она искони действовала уединенно или пред свидетелями невнимательными; исчислить минералы в недрах земли, растения на зеленых коврах ее, животных в трех стихиях и, таким образом, собрать богатства для Российской Естественной Истории.
День был жаркий, безветренный.
Море лежало спокойное, ласковое, нежно-изумрудное около берегов, светло-синее посредине и лишь кое-где едва тронутое ленивыми фиолетовыми морщинками. Внизу под пароходом оно было ярко-зелено, прозрачно и легко, как воздух, и бездонно. Рядом с пароходом бежала стая дельфинов. Сверху было отлично видно, как они в
глубине могучими, извилистыми движениями своих тел рассекали жидкую воду и вдруг с разбегу, один за другим, выскакивали на поверхность, описав быстрый темный полукруг.
— Посмотри сюда, — сказал он. — Вот тебе поперечный разрез нашего мола, вот его продольный разрез. Видишь голубую краску? Это
море.
Глубина его здесь настолько велика, что начинать кладку со дна нельзя; поэтому мы приготовляем для мола прежде всего постель.
Наше
море не океан, да и там такие молы, как наш, выдерживают; а у нас на двух с лишним саженях
глубины, где кончается постель, почти что мертвая тишина.
— Ах, как хорошо! — обязаны они восклицать. — Великолепно! Какая
глубина мысли! Какое
море чувства! Восхитительно!
Историческое
море, не направлялось как прежде, порывами от одного берега к другому: оно бурлило в
глубине. Исторические лица не носились как прежде, волнами от одного бèpeгa к другому; теперь они, казалось, кружились на одном месте. Исторические лица, прежде во главе войск отражавшие движение масс приказаниями войн, походов, сражений, теперь отражали бурлившее движение политическими и дипломатическими соображениями, законами, трактатами…